martimiann

Предчувствие было с самого утра. В лес ехать не очень хотелось - давно не было снегопадов и лыжня наверняка потеряла качество. Ни с того ни с сего явилась мысль о том, что как хорошо, что сын умеет водить машину, а то вдруг в лесу я сломаю ногу. Я, конечно, скорей отмахнулась от мысли - ещё не хватало накаркать. Но мысль оказалась настырной, и то и дело просыпалась, подмигивая: ногу...ногу-то, а вдруг.... Почему именно ногу, понятия не имею. Потом стала собираться в лес и про чёртову ногу забылось. В лесу было хорошо, солнечно и многолюдно, как никогда. Мы с пацаном нацепили лыжи и побежали. Пару км прошли, и у спуска к речке затормозили - под горкой барахталась тётенька, пытаясь подняться. Сын вздохнул, оттолкнулся как следует, скатился и прилёг рядом с тётей побарахтаться. Мне съезжать что-то не захотелось, но, не найдя запасных тропок, пришлось скатиться. Внизу оказались обледеневшие кочки, лыжи разъехались и на скорости я не успела их собрать. Одна лыжа поехала прямо, а вторая в сторону, в снег. Пришлось падать. Что-то печально хрустнуло... Но хрустнула не нога - всего лишь лыжа. Хорошо ещё, что недалеко от стоянки уехали. Сын отправился ещё покататься, а я поснимала с себя обломки, взяла под мышку и пошла по лыжне обратно. Встречная девушка, проезжая мимо, сказала, что можно на одной лыже ехать, так быстрее. Я представила, как поеду на одной лыже и совету не последовала. Я шла и думала, что сломанная лыжа - это ерунда, по сравнению с ногой.


( фотокарточки )

Свет фонаря, надтреснутым донцем вверх,
страж-циферблат, склонивший своё копьё…
В серой ночи проснувшийся человек,
не зажигая света, на кухне пьёт.
Словно - кусками жадно глотает лёд.

Капает кран, за шторой толпится снег,
чашка вбирает жар полусонных рук.
Снился тот берег… даже не берег - брег.
Маленький бриг - по щедрому серебру.
Вымпелы хлещут пламенем по ветру.

А за кормой – кудрявые письмена,
а на борту стояли – рука в руке,
а над водой – куда же вы без меня -
свет фонаря, лежащий на потолке -
полуживой и полуслепой аскет.

Спи, человек, остыла уже постель -
лыбится старой трещиной потолок …
Вот, накренившись, тронулась карусель,
стул и комод куда-то поволокло.
Бросить вдогонку горсткой бессильных слов.

К чёрту! Подите к чёрту, подите к чё…
Маленький бриг уходит в водоворот,
кто-то нещадно тянет и рвёт плечо.
Но океан, раззявив до неба рот,
охнет и разом вспорет себе живот.

Будет вода кровава и брег скалист.
Выползут, сядут рядом – спина к спине.
Если такое будет, то помолись
Господу… снегу… кактусу на окне.
А ведь иного не было здесь, и нет.

Окна… сквозь веки пыльных, печальных штор,
их отпечатки мутные всё синей.
Всё же уснул... Но где-то грохочет шторм:
Радостных дней! Ты слышишь?
Радостных дней…

Когда пускаю собаку в дом, то привязываю её, чтобы не провоцировать драк с котами. И кошка, зная об этом, любит её троллить. С помощью подручных средств. Когда я первый раз увидела, как она с ведёрком на голове грозно гоняется за рыжим, я чуть не померла от смеха. Но она изобрела новую забаву:




а потом:



( РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ )

Молчишь… ты хотела секрет сказать?
Твоя - через край горизонта - нежность...
Колёса обочину режут резво,
дорога – туманный клинок ножа -
втыкается в бешеный снегопад…
Уже не вернётся назад. И точка.
Останется с загнутым уголочком
наскучившим бредом тревога спать.
Но знаешь, есть где-то огни, и тот,
к огням прислонившийся, хмурый вечер,
который подует, поймёт, залечит...
А снег по пятам, как шпион, идёт -
пускай. Колотись головой в стекло,
стучи – отворю, на руках согрею.
Мы вырубим звук и прикончим время,
и станет нам весело и тепло....
Но прежде – отпустим моих коней,
пускай разбегутся дорогой вьюжной...

А цель далека… только очень нужно,
так нужно добраться до тех огней.


***

Тазик подгнивших яблок… будет тепло и сыро,
вечером бабочки ринутся на фонарь…
Сложная эта штука себе просила
самый простой финал.

Линии все сойдутся, сложатся в точке схода,
Точно, как сходятся рельсы и провода.
Тема никем нетронутой несвободы –
Это не навсегда.

Лишь подержать на время - радуйся, что досталось,
вот оно, скачет по крышам, бежит на свист.
Синий стеклянный шарик, сверкнув, устало
каплей сорвётся вниз.

С лёгким хлопком погибнет. Звёзды цветные, блёстки…
Местное время послушно затормозит.
И наконец-то станет легко и просто
сложного попросить.

Кто-то поёт о том, что потерял-нашёл,
кто-то, оставив ум, бьётся башкой о лёд…
Всё превратится в прах, в пепел, труху и соль,
высохнут все моря, дом на горе сгниёт...

… А в кабаке морском выпит до капли ром,
над серебром живым - пьяный летит пилот.
Выкинул в море он ветхий сундук с добром,
и налегке летит, чёрным волнам назло.

Ну а пока он здесь, рыбы добро клюют,
что-то хотят сказать, воду хватая ртом.
Птицы таскают рыб, и не хотят на юг…
А поскребёшь слегка – краска лишь, да картон…

В этих чудных краях мы лишь одни не спим,
да над водой пилот движет себя вперёд.
Хочешь, пойдём со мной, дикий бродяга Бим.
Счастье, быть может, есть, если вода не врёт.

Чёрные волны, эй, дайте нам сделать шаг,
дайте добраться вплавь, даже пожалуй, влёт.
Вы говорите, спит на глубине душа?
Что ж так кричит-поёт ваш ненасытный рот?

Знайте, когда хлестнув по берегам дождём,
небо одним щелчком выключит самолёт,
мы соберёмся в путь и по воде уйдём.
Пусть даже нас ничто больше не позовёт.

За городом есть родник, где можно брать хорошую воду для питья. Однажды в незамерзающем прудике, который родник образовывает, появилась пара уток. Знакомые рассказали, что сначала плавала одна утица с повреждённым крылом - она не смогла улететь на юг. Потом как-то раз пролетела над деревней большая стая уток, от которой отделился селезень, опустился на воду и остался вместе с больной уткой. Это рассказывала старушка, которая приходит их кормить, и возможно, заберёт их к себе, когда прудику придётся замёрзнуть. А пока, сколько ни приезжаю туда, всегда они рядышком - он и она. Последний раз была сильнейшая метель, к роднику добираться пришлось с трудом - были занесены дороги и застревающие машины создавали препятствия. А заснеженные утки по прежнему прижимались друг к другу на чёрной воде.
Это фото сделала, когда увидела их в первый раз.

На стёклах, серых от дорожной пыли
рисую солнце, облако, дракона…
Угаснет суета автомобилей
в холодных декорациях картонных.
И постепенно станет всё, как было.

Дракон не помнит хлёсткий пламень адов -
он сказку сделал былью - тусклой жалкой
дорожной пылью - от принцесс до кладов,
песком и грязью – от коней до замков.
И это солнце ничему не радо...

Не стоило б… но это ли не чудо -
проснуться, закричав по-человечьи.
Не спрятать под чешуйчатой кольчугой
ни сердца, ни птенца, ни жизни вечной.
Ни от врага не спрятать, ни от друга.

И вот – парит, оправдывая бедность
окрестного привычного пейзажа…
С утра какой-нибудь прохожий бегло
напишет ерунду, рукав измазав,
озябшим пальцем над унылой бездной.

Где облако висит кудлатой грудой,
над полукружьем пепельного солнца,
над грозными рогами чуда-юда,
по кромке неумытого оконца
чудак напишет: «с новым счастьем, люди»

Как только в утренней ночи начинает назойливо зудеть будильник в телефоне под подушкой, по голове пробегает стадо бегемотов. Потом ещё раз пробегает в обратном направлении, и сотрясая полы, несётся на кухню, где судя по звуку, падает табуретка.
Сразу всё стихает. Я снова засыпаю, в надежде, что они угомонились. Но тут в лицо тычется мокрое, затем на голову садятся, и на грудь тоже садятся. Кто-то из них сотрясает моё лежбище, точа когти об чахлый диванный гобеленчик. Будильник снова оживает - а он оживает почему-то каждые 9 минут в течение часа, пока я не выкину его в окно пока не нажму наконец, кнопку отбоя. Во тьме да ещё спросонья кнопку найти весьма затруднительно. На экране издевательские 8-09 утра, хотя утром тут и не пахнет, а пахнет чем-то весьма и весьма неприятным. Приходится подниматься и плестись на кухню, попутно поднимая табуретку, будя пацана в школу, заваривая кофеёк, включая комп и обнаруживая, что какие-то негодяи цынично и обильно насрали на паяльник, который стоял в коробке под столом и никому не мешал. Между тем негодяи во главе с мелкой разбойницей в ожидании, когда я пойду к холодильнику, рассаживаются на стульях, как важные гости. Я иду к холодильнику. С Яшки тут же слетает его всегдашняя апатия и он чуть ли не сигает внутрь. Остальные более терпеливы. Раздаю им по куриной голове, иду смотреть, что там с паяльником. К счастью, паршивцы промахнулись мимо и он почти не пострадал. Выкидываю коробку в мусор, а инструмент и прочую дребедень укладываю в новую, из-под ботинок. На плите тем временем уходит кофе. Когда уходит кофе, в голове всегда всплывает песенка Галича "заклинание добра и зла",в том месте, где Добро входит в дом, гремя сапогами и во всём обвиняет беспечное Зло. Выливаю остатки в чашку, так как лень заваривать новый, капаю туда же сгущёнки, и несу, накрыв бутербродом, к компу. Но Беспечное Зло не дремлет. По пути меня несколько раз пытается завалить мелкая, которая вообразила себя Чорной Смертью. Она умудряется так виртуозно запутаться в ногах, что ей едва не удаётся затея. Кофе едва не выплёскивается на пол.
Пока пялюсь в комп, пытаясь окончательно проснуться, потихоньку рассветает и за окном видно, как трясутся от ветра деревья и летит сумасшедший снег. А Матрёха между тем кипит энергией. Сначала она выпрашивает у меня конфетный фантик и уносит играть. Но фантик - это скучно. Она взбирается по пустому мольберту, как по дереву, и оттуда хищно обводит взором окрестности. Замечает как раз под собой Яшку, который мирно чухается в кресле. Прижав уши, пикирует прямо ему на спину. Но толстому дядьке это нипочём. Он брезгливо скидывает её с себя одним щелчком и продолжает санобработку пуза. Она зовёт на помощь Рыжика. Тот явно намеревался вздремнуть после перекуса, поэтому приходит с недовольным видом и застывает посреди комнаты в раздумьях. Но Зло не сдаётся. Оно хватает Рыжика за пятки, пытается оторвать хвост и плюнуть в глаз. Постепенно он тоже раскочегаривается и они устраивают всеобщую бучу. А Яшка в потасовке не учавствует, ему милее своё пузо.
Наконец, обессилев, они падают спать, а я ухожу в холодную мастерскую. Но и там мне не будет покоя. Через какое то время непременно придёт Матрёха чтоб немножко погонять матрёх или попробовать водичку из баночки для мойки кистей. Или лечь на коленки и изо всех сил мешать работать своим ленивым видом.

p.s. Но это ещё не всё. За окошком мастерской происходят удивительные вещи - на улице вовсю свищет буран, а на противоположной стороне сидит на верхушке тонкой, мотающейся на ветру вишни, какая-то героическая кошка и наблюдает за низко кружащими галками. А посреди дороги барахтаются в снегу двое прилично одетых мужчин, с утра пьяных. Одному удаётся подняться, он начинает помогать встать второму, но снова падает. Потом поднимается второй и всё повторяется сначала.

Давно уже назрела необходимость доп.площади под мастерскую. Позвонила вчера одна знакомая, и сказала, съезди, глянь , мол, сдаёт моя подруга, вернее, её отец, сразу два комнатушки, всего за 5 тыщ. Неблизко, правда, у выезда из города, От меня 15 минут спокойной езды. Да ладно. Приехала посмотреть. Двухэтажный особняк, крашеный в незапамятные времена в пронзительно-жёлтый. У запертого подъезда уже топтался мужичок южной национальности, похожий на мелковатого Осю Бендера, и сам хозяин квартирки с рыжим сеттером. Хозяин посетовал, что не может попасть внутрь дома. тк не имеет ключей от подъезда. В конце концов, пришёл некий житель и подозрительно спросив:"а вы хто такие, а к кому?", отпер.
А мне понравилось. Широчайшая деревянная лестница, с прогнутыми посерёдке, половицами, вела на второй этаж. Хозяин отодвинул дверку, болтающуюся на одной петле, и мы вошли в коридор. Сеттер по хозяйски шнырял и обнюхивал кучи обуви у дверей, сломанные велосипеды и жестяные корыта. На верёвках сушились подштанники. Я даже не думала, что до сих пор сохранились такие вот кондовые коммуналки. Тут можно было снимать кино про дореволюционную жизнь, и про послереволюционную также.
"Бендер" тоже желал снять квартирку. Квартирка оказалась угловой, что было весьма неплохо, состояла, и правда, из двух комнатушек, с большим окном в каждой. В одной комнатушке стоял грязный диван без ножек и батарея пустых бутылок. В другой - совершенно пустой - за окном сиротски болтались куриные окорочка в пакетике. В окно открывался чудесный вид на ржавый москвич, намертво вросший в сугроб, и на стенку такого же дома. Хозяин показал удобства - в другом конце коридора находились два туалета с вокзальными, намалёванными от руки, метками: "м" и "ж" и с чумазыми унитазами. На безлюдной общей кухне стояло четыре плиты с включёнными конфорками, для тепла. Но всё равно с лестницы дул ветер, воняющий котами, смешиваясь с запахом старой пищи и курева. Я подумала, что вот въеду сюда с моими красками и лаками, и аборигены, чего доброго спустят меня с лестницы вместе с барахлом, за нарушение запахового режима. Я сказала хозяину, что позвоню, если чё. На том и распрощались.

Как раз был снегопад. Дома, в огороде меня ждал Рыжик с сугробом на спине. А я накануне ходила забирать кота Яшку из подвала девятиэтажки, ибо приходила тётка и ругалась, что он там живёт и всех кошек обжирает. Она уже не раз ругалась, тк ходит их кормить. Забрала его, с пузом до земли, притащила домой, и закрыла кошачий лаз фанеркой, чтоб неповадно было сбегать. А рыжего, как примерного домоседа, выпускаю теперь через дверь. И ещё один жилец появился, вернее, жиличка - мелкая ещё, пушистая, чёрная с белым галстучком, кошка Матрёшка.
А сегодня, после того, как они уронили и куда-то закатили мелкие матрёхи, приготовленные к работе, я снова с нежностью подумала о вонючей коммуналке.

Словно ветер дырявый мешок муки
торопясь, над землёй пронёс…
Черноногие тощие березняки
с колтунами грачиных гнёзд
выбегают навстречу и отстают,
уходя не спеша назад,
в свой сиротский, но обжитый неуют,
без которого им нельзя.

***
Пустыри и поля подмалёваны снегом,
рыже-бурые полосы – мёртвый бурьян…
Серая церковь сливается с небом,
краешек тучи застиранной – рван…
Гордый собой, индюк посреди тропинки…

Здесь, в глубинке
скучной и милой, дышится, как нигде.
Вот домик - всё ещё крепкий – сердитый дед.
А вот избушка – старушка, напротив деда.
Мимо еду –
вечно они стоят, друг на дружку влюбленно глядят
вот уже столько лет… Но у каждого сад,
огород, жильцы и заборов ряд.
И с места им не сойти...

Птица летит
над ветлой, что тыщу лет над иссохшим ручьём парит.
В мощной кроне
отдыхает, подставив сырому зюйд-весту спину.
Вниз не смотрит - там снег да песок, но вдали…
Вдали - такие глубины…